Полтора столетия после указов Петра I об обязательном ношении европейского платья и бритье бород тенденции в городском костюме определялись прямыми указаниями власти. С конца 1770-х годов вошли в силу и предписания «властителей вкуса» — модных столичных журналов. Но внезапно на рубеже 1850–1860-х годов явственно обнаружились новые веяния, вошедшие в конфронтацию со столичной имперской культурой. Исходили они из провинции, особенно из национальных окраин. Поражение России в Крымской войне привело к росту националистических настроений в Польше, Финляндии, Украине, в прибалтийских губерниях. Одним из их проявлений и стало демонстративное ношение национальной одежды представителями разных этносов, проживавших в Российской империи. Современники фиксировали внимание преимущественно на костюмах поляков и малороссов. Первые всегда были на особом счету из-за своего патриотизма, за вторыми же стали присматривать после обнаружения тайного общества Кирилла и Мефодия. Если в городах царства Польского или Малороссии шляхтич в национальном костюме был и раньше явлением заурядным, то в столицах империи вся «публика» без национальных различий одевалась в общеевропейское платье.

    Но с конца 1850-х годов в студенческой среде возникло явление, которое можно назвать контрмодой. Русские модники всегда ориентировалась на новации, исходившие из признанных центров мировой моды — Парижа и Лондона. Студенческая же контрмода обратилась к традиционному народному мужскому костюму, из которого заимствовались отдельные предметы и элементы. Эта альтернативная мужская мода родилась не в Петербурге, Париже или Лондоне, а в русской провинции. Впрочем, жители Северной столицы на рубеже 1850–1860-х годов также внесли свой вклад в процесс «демократизации» одежды. В Петербурге в это время современники замечали отказ молодёжи от строгого соответствия эталону мужского костюма, принятого в обществе. Носителями новых веяний были в первую очередь студенты. Учитывая, что большинство студентов приехало в Петербург из других городов, следует и здесь признать решающую роль провинции.

    Этот момент следует отметить особо, ибо раньше студенты-провинциалы стремились подражать столичным модам. С конца 1850-х годов ситуация меняется. Молодые люди — во всяком случае, значительная их часть — уже не стремятся угнаться за питерскими модниками, а, напротив, демонстративно дистанцируются от столичных мод. Причины смены студенческих ориентиров в сфере одежды следует искать в изменении социального состава студентов: увеличилась численно и идейно разночинская прослойка, всё больше на студенческой скамье оказывалось выпускников духовных семинарий. Последние были старше и обладали бо́льшим житейским опытом, чем их товарищи, окончившие гимназии. Разночинное студенчество из-за низких доходов не могло, да и не хотело по идейным соображениям подражать столичным аристократам. Вкусы разночинцев всё больше распространялись в студенческой среде.

    Такое влияние разночинских вкусов на студенческую одежду определялось во многом идейными мотивами. В конце 1850-х годов в студенческой субкультуре выделяется «нигилистическое направление». Его представители отвергали существующее в России общество как аморальное и несвободное. Применительно к радикально настроенной молодёжи историки М. Конфино и Б. Пиетров-Эннкер считают уместным говорить не о «субкультуре», а о «контркультуре» или «встречной» культуре (1). Характерно, что большинство «нигилистов» происходили из среднего дворянства. Проживая с родителями, они принимали нормы поведения и образ жизни, определяемые старшими; став студентами, начинали подражать разночинцам, особенно товарищам, происходивших из семей духовенства (2).

    С конца 1850-х годов можно говорить об особой студенческой моде, отличающейся «демократической» направленностью, то есть ориентированной на традиционную городскую и даже отчасти крестьянскую одежду. Первые проявления студенческой вольности в одежде были связны с многочисленными отклонениями, допускаемыми при ношении форменного платья. Секретный агент Третьего отделения в донесении о летних гуляниях 1858 года в окрестностях Петербурга писал, «что ныне студенты решительно нигде, ни на гуляньях, ни в публичных собраниях, не обращают никакого внимания на опрятность своей одежды или соблюдение прежней формы; теперь всё на них надето кое-как, экспромтом, как некоторые сами этим хвалятся. Многие беззаботно отпускают не только усы и эспаньолки, но даже и бороду, а о пёстрых, цветных галстуках при форменных пальтах и сюртуках уже и перестали говорить в публике, как о вещи совершенно обыкновенной и вошедшей уже в общую студентскую форму» (3).

    На рубеже 1850–1860-х годов демократические тенденции в студенческом костюме нарастали, наряду с ними в обиход вошли и предметы национальной одежды. В 1861 году на студенческие наряды всё чаще с беспокойством обращали внимание агенты и сотрудники Третьего отделения. В одном из донесений осведомитель с негодованием писал: «24 апреля, с 7 часов до 10 вечера, на Адмиралтейском бульваре, между 5-ю студентами, гулял один молодой человек в студенческой шинели, под которой у него было надето: ситцевая полосатая рабочая блуза, большие сапоги, в которые засунуты были брюки, и конфедератка. Костюм этот обратил на него всеобщее внимание. Многие прохожие, показывая на него пальцем, замечали: напрасно правительство допускает показываться на публичных гуляниях лицам, одетым в таком революционном костюме» (4).

    «Революционным» в костюме студента был лишь головной убор польских повстанцев — «конфедератка», однако подчёркнуто вызывающий характер наряда, соединяющего в себе детали народной одежды и униформы, вызывал отторжение у благонамеренной публики. Летние костюмы студентов для вечерних прогулок в 1861 году вызывали не меньший шок и трепет петербургских обывателей и подозрительность со стороны секретной полиции. Наряды студентов воспринимались ими не только как вызывающие, но даже как «фантастические», «дурацкие», «маскарадные» костюмы. Студентов в них опознавали лишь по форменным фуражкам. Весь облик студентов беспокоил «благородную публику». Особое недовольство «благонамеренных» вызывали «безобразно отпущенные» усы и бороды и в первую очередь «необыкновенно длинные отпущенные ими сзади волоса, висящие по плечам и почти до половины спины». «Я же… полагаю, — писал один обеспокоенный охранитель режима, — уж не суть ли эти необыкновенно длинноотпускаемые ими волоса, какой-нибудь особенный обознательный между ними знак... а, может быть, не кроется ли тут и какой-нибудь тайной штуки относительно того, что Вы изволили мне говорить о слухах Кромвельского клуба?» (5).

    Аналогичные процессы происходили в это время и со студентами провинциальных университетов. «Университет Киевский, можно сказать, обращён в маскарад, ибо студенты являются на лекции в разных национальных костюмах. Поляки имеют свои, малороссияне свои костюмы, последние даже приходят в больших сапогах, намазанных дёгтем, и хотя профессора пеняют на это, говоря, что от вони трудно быть на лекции, но голос их вопиющий в пустыне», — писала Аршеневская Ильинскому 14 февраля 1861 года (6). Некто Степанов из Астрахани 7 марта 1861 года сообщал А. А. Акимову в Петербург: «Казанские студенты вне университета ходят во всевозможных костюмах всех цветов: кто в чуйке, кто в поддёвке, кто в кафтане и прочее» (7). Отметим, что все эти наблюдатели обращают внимание уже не на отклонения, допускаемые студентами от строгого ношения студенческого костюма, но на его игнорирование и ношение студентами не просто цивильного современного платья, а традиционной национальной одежды.

    «Вольности» в одежде штатских или военных чинов рассматриваются консервативной частью общества не просто как вызов принятому общественному вкусу, но как верный признак антиправительственных настроений людей, допускающих отклонения от требований ношения униформы. Это было характерно не только для рубежа 1850–1860-х годов, но и для пореформенной России. Так, в донесении жандармского капитана Белоцерковского шефу жандармов от 30 октября 1866 года об одном из «неблагонамеренных лиц» говорилось: «Вообще штабс-капитан Трунин враг правительственных распоряжений: ходит в какой-то меховой статской шапке, расстёгнутый, выставив воротнички из рубахи, и убеждений самых революционных…» (8).

    С конца 1850-х годов можно говорить о влиянии студентов на будничный костюм других образованных слоёв населения. «На днях некто, имевший надобность справиться о чём-то в Комиссии прошений, рассказывал, что к немалому его удивлению, он видел некоторых из тамошних чиновников одетых sans facons*, — вместо форменной одежды, просто по-домашнему, в каких-то коломянковых серых и жёлтых летних балахонах, — доносил агент Третьего отделения. — Эта liberte et egalite** не весьма ему понравилась, и он находил, что свобода эта уже чрез чур велика в таком важном и приближенном к императору месте. В чём же после этого (заметил он) дозволят себе ходить летом чиновники в неважных, дальних присутственных местах? — Уж не подражатели ли это (присовокупил он) студентам…?» (9). Показательно, что этот «некто» усматривал за манкированием чиновниками мундиров и ношением ими приватной одежды весьма серьёзные вещи: «свободу» и «равенство» — лозунги Великой французской революции.

    * без церемоний.

    ** свобода и равенство.

    Сам студенческий костюм на рубеже конца 1850–1860-х годов не оставался неизменным. Сравнение описаний студенческого облика в цитированных донесениях агентов Третьего отделения за 1858 и 1861 годы обнаруживает отчётливую тенденцию: «от экспромта», когда студенческая форма дополнялась аксессуарами из гардероба питерских модников, к «демократизации» (фольклоризации). Для студенческой моды 1861 года характерна уже не только эклектичность нарядов, но и нарочитое заимствование отдельных предметов одежды, обуви и головных уборов из городского и крестьянского народного костюма. А в ряде случаев, как с поляками и малороссами, ношение народной одежды демонстративно подчёркивало национальность её носителя и было вызовом культурным стандартам империи.

    Примечания

    1. Confino M. Révolte juvénile et contre-culture: Les nihilistes russes des «années 60»//Cahiers du monde russe et soviétique. 1990. № 4. Р. 519; Пиетров-Эннкер Б. «Новые люди» России: Развитие женского движения от истоков до Октябрьской революции. М. 2005. С. 60.

    2. Confino M. Op. cit. P. 516–521.

    3. ГАРФ. Ф. 109. СА. Оп. 3. Д. 3219. Л. 122 об. — 123.

    4. Там же. Д. 3235. Л. 112.

    5. Там же. Д. 3237. Л. 46–47.

    6. Там же. Оп. 1. Д. 1152. Л. 1.

    7. Там же. Д. 1128. Л. 1.

    8. Там же. 1 экспед. 1866 г. Д. 5. Ч. 47. Л. 45 об. — 46.

    9. Там же. СА. Оп. 3. Д. 3229. Л. 55 об. — 56.

ВИЖ «Родина» № 1/2009